Это правда, когда говорят, что жизнь - в движении. И она это знала. Знала...Когда-то.
Когда-то, потому что так сложилась ее собственная жизнь. Если бы она предавалась раздумьям и проводила ее прячась от действительности, кто знает, была бы она сейчас. Да-да, именно была.
Теперь же темп ее был давно замедлен и ее это совсем не пугало. Старость. Старость - как осознание, как черта, как итог прожитого.
Теперь она все чаще вспоминала о своем нелегком детстве, маме. Она скучала по старому лохматому псу, который встречал ее, когда она возвращалась из гимназии. Он тыкался мокрым холодным носом ей в руку и она, присев на корточки, обнимала его, прижавшись щекой к свалявшейся шерсти на его боку. От него пахло псиной и еще чем-то теплым, живым. Он был ее другом, верным и любящим. Поэтому, когда он вдруг перестал ее встречать, она забеспокоилась. Спросила у матери. Та ничего не ответила, и она вдруг все поняла и заплакала. Это была ее первая настоящая потеря.

( Да, старость — время воспоминаний. )

За окном уже целую неделю хозяйничала осень. Ветер злился и срывал листья с деревьев, золотым и багровым ковром укладывая их на неестественно зеленую траву. Косые струи дождя колотили по стеклу, словно вымещая на нем свое раздражение. На улице было мокро и грустно.
И маленькому Андрюшке тоже было грустно. Родители целый день проводили на работе и лишь вечером, уставшие, возвращались домой. Целовали Андрюшку в лоб, спрашивали, как его дела и, не дожидаясь ответа, плюхались каждый в свое кресло: кто к телевизору, кто к книжке.
( А вы читаете детям на ночь сказки? А вы знаете о чем думают ваши дети? Не забывайте о них! Они рядом. Они смотрят на вас и ждут. )

Август, Инишка любила. Любила за запах мяты и яблок, за малосольные огурцы и смородиновый джем, что стоял в буфете на верхней полке. За волшебные звездопады и соколиный крик. А еще, в августе всегда к ним приезжала баба Валя и, крепко расцеловав внучку в обе щеки, принималась хлопотать у плиты. На кухне как-то сразу все оживало и оказывалось, что всяк, имеет свою жизнь и свой характер.
( Read more... )

Будучи на даче в обществе двух несовершеннолетних детей, тетки, мужа и старой бабушки; в отсутствии всех доступных средств для развлечения, кроме, разве что, бетонирования дорожек, борьбы с борщевиком, проведения новой электропроводки и 4 программ телевизора, вечера мы проводили, как положено большой семье - за столом. Самовар, правда, отсутствовал, но бабулины байки с лихвой заполнили все время досуга.
Делюсь.

( Детская непосредственность. )

Кто-то повадился жечь дома в деревне. Председатель колхоза отчаялся поймать поджигателей. Милиция не помогала. Тогда, он организовал ночные поочередные дежурства.
- Значит так! Дежурим по очереди – домами. Поймаете – соберем совет. Сначала самосуд, потом милицию вызовем.

( Милиция! )

Ускользающее солнце, словно оранжевый апельсин, сочным кругом оседало за горизонт. День клонился к закату и душным одеялом обволакивал уставших посетителей маленького кафе.
На столике, отпечатались царапины, и хлебные крошки сложились в причудливую мозаику. Девушка бесцельно водила пальцем по исчерченной поверхности. Ее тонкий силуэт словно был соткан из воздуха. Она казалась призраком. Сидела уже третий час неподвижно и вот так, водила пальцем по засаленной поверхности стола.
Клим со своего места хорошо видел ее профиль, узкую напряженную спину и рыжие волосы, собранные в тугой узел на затылке. Сейчас, она почти сливалась с оранжевым закатом. Клим почти решился заговорить с ней, но боялся нарушить это странное состояние. Что-то было в ней. Что-то недосказанное. Что-то, что могло помочь ему. Как именно, он еще не знал. Захлопнув крышку ноутбука, он все же стремительно встал со своего места и направился к окошку.
( Девушка повернула голову в его сторону )

Я, вроде как, сентиментальная, поэтому расскажу историю.

Гузалька появилась у нас на работе года три назад. Тихая, неприметная, вежливая. Не то, чтобы общительная, но народ с ней контактировал с удовольствием.
Только вот с личной жизнью, загвоздка вышла.
Несколько лет назад, автомобильная авария. Паралич нижних конечностей. Раздробленный таз. Ей было всего 30 с небольшим.
Муж, придя в реанимацию, угрюмо сообщил, что ТАКАЯ она ему не нужна и вещи он уже перевез к маме. Попутно прихватив, совместно нажитое имущество.
О том, что она тогда почувствовала. я говорить не стану. Каждый додумает в меру своей фантазии.
Год она училась ходить заново. Еще год, восстанавливалась. Потом вернулась на работу. Чего дома сидеть? Постепенно, адаптировалась, привыкла. На язвительные замечания бывшего мужа, по-поводу того, что она такая никому не нужна; и детей у нее уже не будет, и семьи , реагировала тихим плачем, когда думала, что никто не видет. Мужчин чуралась, да оно и понятно. После такого-то.
Доктор на это сказала, можешь беременнеть, "прокесарим" и все в порядке будет.
- Да, что я? Объявление что ли писать буду? - тихо всхлипывала она. - Кому я нужна? И возраст уже. 37 лет - не девочка.
Года два назад, радостно сообщила, что выходит замуж. Надо сказать, что у мусульман не приветствуются межрелигиозные браки. Ей повезло. Избранник, одной веры, тоже татарин. Все сошлось, вроде бы. С ее-то комплексами... Все радовались. Кто-то делал вид. Но Гузалька, ходила счастливая, светилась изнутри вся.
Вдруг, в слезах опять. Забеременнеть не может. Сказалась авария. Муж утешает, я мол тебя и так люблю. Только ей дитя хочется. У всех братьев и сестер по трое уже, а ей, в ее 38, ничего не светит.
Лечилась долго и небо сжалилось.
Носила тяжело. Начальство вроде, как с пониманием отнеслось. Не нагружало. Беременность тяжелая, долгожданная. А тетки наши, вдруг обозлились.
- Почему это ей все? Почему это мы работать за нее должны?
И ладно бы у самих детей не было. Так странно иногда на людей смотреть...
Она опять тихо плакала, но не жаловалась. Только иногда спрашивала:
- Олька! Почему так?
Да откуда ж мне было знать, почему.
Дома, мужнины родственники, вдруг завелись. И жена бывшая, дочку стала против отца и нее настраивать. Но она все равно была счастлива. Малыш развивался нормально, а всякие неприятности - это дело житейское.
Сегодня, звоню, спрашиваю: как дела?
- Я в роддоме.
- Так рановато, еще.
- Да, но у меня схватки. У ребенка обвитие, плацента с включениями. Не знаю. Боюсь.
Только что прислала смску:
"Мы родились. Мальчик. 3550.Рост 50. Малыш классный."


Все-таки, есть БОГ на свете!

Я даже не подозревала, что так буду скучать. Потому, что наши отношения, это целый многолетний роман.
Я, всегда спешила и ждала встречи.
Он, всегда радушно принимал меня в свои объятия.
Я, радостно спрыгивала с подножки поезда, волокла за собой синий чемодан и двоих отпрысков. С замиранием сердца следила за степными и горными пейзажами, южной растительностью.
Он снисходительно улыбался, гордо демонстрировал чистые светлые стены домов, выметеные улицы.
Я наслаждалась шумом прибоя, криками чаек, теплым воздухом.
Он, обволакивал меня, убаюкивал, нежно ласково проводил по коже своим дыханием, словно дуновением ветерка.
Я провожала его закаты, встречала его рассветы. Любовалась ночным звездным небом. Окуналась в морскую пену.
Он смеялся и его смех, солнечным жарким днем дарил отдых и покой.
Я принмала все, что он давал мне.
Он, воспламенял чувства любви и гордости, надежды и радости. Барабанным боем, силуэтами кораблей, подтянутыми военными, теткой с мороженным, орущими детьми, спешащими отдыхающими - он всем приводил меня в восторг.
Я наслаждалась. Я любила его, каждый миг.
Я надеюсь, что наша сумасшедшая любовь была взаимной, потому что, когда затаскивая в душное пыльное купе чемодан и двоих детей, я оборачивалась, он всегда провожал меня, бежал за уходящим поездом, смотрел вслед и грустно поблескивал стеклами в лучах красного заходящего солнца.
Но я не плакала. Не плакала, потому, что знала. Знала, что обязательно вернусь к нему снова. Вернусь и мы бросимся в объятия, насладимся обществом друг друга, пройдемся под сенью многолетних платанов на площади Ушакова, проедемся в маршрутке до желто-серого Херсонеса, переплывем на катере на Северную сторону и проезжая мимо виноградников вместе удивимся красоте солнца, падающего в море. А ночью, я выйду на балкон и он мигнет мне огнями, отраженными в зеркале воды. Я буду знать, что он тут, рядом со мной. А я, рядом с ним.
Только, уже два года я откладываю наше свидание, по разным причинам.
Но как только от асфальта начинает парить, он приходит ко мне во сне и улыбается. Я ощущаю кожей спины его жаркое южное солнце, слышу как кричат чайки и в воздухе разлетаются брызги - мелкие, словно хрустальные осколки. Просыпаюсь и слышу стук колес, гудки катеров, детский смех. Грустно вглядываюсь в ночное небо, нахожу там ковш Большой Медведицы и знаю, что в этот миг мы оба смотрим на ее мерцание.
Я вновь и вновь даю себе обещание, что когда-нибудь вернусь туда снова, а пока... Пока я греюсь мыслью, что стоит на берегу Черного моря гордый маленький город - Севастополь. Поблескивает чистыми оконными стеклами, гордится своими светлыми стенами, словно Мадог Белый, слушает гудки своих катеров и параходов. И, я надеюсь, когда-то будет снова рад мне. Встретит на железнодорожном вокзале, как только я коснусь кожанными шлепанцами горячего асфальта, закружит в вихре знойного воздуха и наш роман продлится вновь. Мы будем наслаждаться друг другом снова и снова.
А пока...Пока я терпеливо жду, когда опять могу сесть в поезд Москва-Севастополь, что отправляется с Казанского вокзала, забраться на верхнюю полку, закрыть глаза и слушать перестук колес. Слушать и предвкушать день нашей встречи.

В полумраке помещения, она вздрогнула и поежилась. Чувствовала себя неуютно, глупо. Зачем пришла? В тонкой кофточке было холодно. Мокрые волосы липли к спине, плечам. Там на улице дождь. Первый, весенний. Земля проснулась и потягивалась, сладко зевая. Снег еще не везде сошел, и грязно-серые островки подслеповато щурились на слабый фонарный свет.
Дура! Все равно уже ничего не исправить!
Она прогнала, готовые пролиться, слезы бессилия. С досады топнула ногой и все-таки заплакала. В конце концов, он женщина, а не Железный Дровосек. Может позволить себе и поплакать.
Теплые руки легли на худенькие вздрагивающие плечи.
- Плачешь?
Она замерла. От холода зубы начали выстукивать предательскую дробь.
- Нет.
- Соскучился.
- Я не надеялась...
- Врешь. Тогда зачем пришла?
- Думала... Может...
- Значит ждала. Значит, скучала тоже.
- Ты и не смотришь. Не говоришь. Я не могу так.
- Мы мужчины. Мы не можем иначе. Мы так устроены...
- Да, конечно! Полигамия, семья. Я помню. Мне надоело... Ложь, вранье, вечное притворство!
- Ты опять? Мы будем ссориться? Я тогда пойду.
Она испугалась. Резко повернулась. Он улыбался. Значит, не поверил. Прижался щекой к ее волосам, вдохнул запах весны и дождя. Прошелся губами по ложбинке на шее. Предательские мурашки пробежали по руке, до самого локтя. Она закрыла глаза. Тепло разлилось по всему телу. Он тихо засмеялся.
- Реагируешь?
Она не заметила, как подставила свое лицо для поцелуя. Вдруг разозлилась. Он манипулирует ей. Играет, как хочет. И она каждый раз попадает в расставленные ловушки. Она устала от собственной уязвимости, беззащитности, бесполезности.
- Я ухожу от тебя!
- Иди!
Он все еще улыбался. Не верил.
Она резко оторвалась от его теплого тела. Ее собственное, запротестовало, заныло. Холод словно сковал и бросил об каменный пол. Она почти услышала звон осколков своего разбитого сердца.
- Ты не понял. Я УХОЖУ! Я пришла попрощаться.
Он замер, на мгновение. Изменился в лице.
- У тебя кто-то есть?
- Не твое дело!
- Моё! Я доверял тебе. Я верил тебе, как самому тебе. С тобой было хорошо, надежно. Я думал у нас что-то волшебное, непохожее на все остальное… Ты как все! Банальна, глупа. Я же любил тебя! Верил! Это важнее, чем вся мишура этого мира! Поверь мне! Я бы дал тебе все, о чем ты попросила, но ты молчала и, я знал, что нужен тебе я сам. Только я!
Она закрыла лицо руками. В ушах все еще звенели осколки разбитой судьбы.
Он повернулся и зашагал прочь. Еще мгновение и он закроет за собой дверь. Закроет навсегда. Она чувствовала это.
Может окликнуть? Все еще можно изменить... Или нет? Или все рухнуло давно. Умерло и просто стояло красивой мертвой восковой фигуркой на пыльной каминной полке. Голос сорвался и она просипела:
- Прости! Я люблю тебя. Всегда любила и буду любить.
Она не окликнет его. Не будет звать, умолять. Потому, что если снова сделать это, то круг замкнется. Замкнется навсегда.
Она сидела на полу, в темном помещении и смотрела в пустоту. Тишина словно раздавила ее.
Гордость или гордыня? Какая теперь разница? Глаза жгло, потому что слез больше не было.
Ничего не было.

Задуманное не удавалось. То о чем он мечтал, получалось вовсе не таким, как грезилось в самых смелых мечтах. Все было каким-то скомканным, ржавым: будто старая труба, отжившая свой срок и равномерно распространявшая нудный капающий звук.
Он тосковал, хандрил. Устало поглядывал в окно, где погода сменялась с тоскливой, серой и унылой, на томную, ласковую, манящую.
Его печатные тексты, отражали все то, чем он грезил. Они, то плакали и взывали о помощи, то дерзили всем, кто хоть дотронется до первой заглавной буквы.
Он пробовал пить, но алкоголь не приносил, ни удовлетворения, ни забытья.
Тогда он заводил романы: бурные, страстные, феерические. Или нежные, легко касающиеся верхних струн его души.
Он даже пробовал плакать, но тут, же чувствовал себя дураком и прекращал, неловко оглядываясь по сторонам, как будто его мог кто-то увидеть.
Он занимался благотворительностью, но смысла в этом увидеть так и не смог.
Все было зря. Эмоции не давали плодов. Внутри все было ровно, и даже легкий бриз не нарушал его спокойствия.
Смысл! В его жизни не было смысла.
Он понял это вдруг, неожиданно. Ранним сентябрьским утром. Когда небо имело тот неповторимый оттенок голубого, который бывает только ранней осенью. Когда золото и багрянец листвы, так выгодно оттеняет его грустную прощальную песню. Когда черный грифель вороного крыла замысловато чертит в небе еле уловимые узоры.
В такой день, особенно остро понимаешь, что жизнь в своем многообразном разнообразии проходит мимо тебя. Ты как бы зритель, но не полноценный участник.
Эта мысль принесла долгожданное облегчение, и решение далось ему легко, без всяких там гамлетовских мучений и терзаний.
Он спокойно выпил свой утренний кофе, прочитал все свежие газеты. Зачем? Да просто по привычке. Достал из шкафа свой новый серый плащ, когда-то ведь нужно было его надеть. Аккуратно расставил все по своим местам. В этом он тоже не видел смысла, но сила привычки крепко держала его в руках.
До пригородного автобуса он шел, насвистывая песенку из этого дурацкого сериала, что смотрела его соседка по лестничной клетке. Воздух был прозрачным, звонким, словно стеклянным. Солнце еще грело, но уже посылало свой прощальный привет тем, кто наслаждался его теплом все лето.
Он был готов. Как он узнал? Да просто почувствовал. Это был важный шаг, и никакое малодушие не могло его остановить.

- Чертов, сукин сын!
Грузный потный мужчина откинулся в кресле и со злостью бросил утренний печатный номер новостей на огромный дубовый стол.
- Он все-таки сделал это! Его читали, не отрываясь, и ожидали следующих, и следующих выпусков. Он был богом в своем деле. Он мог стать знаменитым. Хотя куда еще более знаменитым! Он был богат. Он имел все! Что еще надо человеку в этой жизни? Сколько денег…
Он еще раз взглянул на пестревшие заголовки утренних новостей и пододвинул к себе телефонный аппарат.
- Ну что ж! Еще можно что-то выжать из всей этой истории.
На него смотрело печальное лицо так и не понятого им, когда-то близкого друга:
«…Утонул, великий писатель…»

О своих способностях видеть чужие души, Энид узнала не сразу. Она вообще не поняла, что именно с ней произошло.
В тот день, впервые, когда она дотронулась до руки чистильщика обуви, ей показалось на миг, что она потеряла сознание. Все, что было потом, казалось каким-то сном, выдумкой.

( Много букв. Длинно и, по-моему, очень мудрёно. )

Это самый длинный текст, что я здесь выкладывала, кажется.